Где-то между Козенца и Вечным городом на дирижабле "Звезда Севера"
Мир роскоши, покоя и неспешных бесед разом взорвался испуганным криком девушек. Отблески электрических ламп, что минуту назад согревали теплом уютную гостиную, заметались в бешеной гонки по бриллиантовым россыпям на плечах метавшихся в панике дам. 
Ослепительная вспышка, раскат грома и дирижабль погрузился во тьму. Матео не стал ждать, он часто видел это во сне и помнил, что следовало далее. И если этот тот самый сон, что прочитал он когда-то, у него не было времени на размышления. Стремглав Матео поспешил прочь, в каюту, где он оставил Чарли и маленького мальчика... ее сына...
Его бросало из стороны в сторону, и как бы он не пытался сохранять равновесие несколько раз он довольно болезненно врезался в стену, чудом избежав бронзовых подсвечников. В коридоре то и дело появлялись какие-то люди и наполняли его тревожным гулом, рядом сновали стюарды, успокаивали и отправляли назад в каюты, но Матэ знал, они и понятия не имеют, что делать. 
Он ворвался в каюту в тот самый миг, когда Чарли, схватив мальчика в охапку, пытался выйти, но очередной раскат грома и ощутимый толчок, отбросил его назад.
Матео хватило и секунды, что бы сравнить то, что было сейчас, с тем что он видел во сне. Один шанс из тысячи...
- Под стол, живо!
У него не было времени объяснять, да и что бы он сказал? видел во сне? кто верит снам, но что-то в его голосе было такое, что Чарли не задумываясь, бросился к столу. Огромный увесистый стол из породы какого-то весьма ценного дерева занимал довольно большую часть комнаты около огромных окон, в которые сейчас лучше было не смотреть. 
- Быстрее!
Торопил Матео, хватаясь за угол стола и подталкивая Чарли с мальчиком. Неистовство бури достигло своего апогея - дирижабль то и дело бросало из стороны в сторону. Одна вспышка молнии и раскат грома сопровождалась второй, третьей, четвертой, все небо вокруг полыхало неестественным мертвым свечением. Стекла не выдержали напора ветра и лопнули, одарив Матео брызгами осколков, но в этот момент и Чарли, и мальчик уже оказались под столом, и отчаянно молясь о спасении, Матео впихивал себя туда же. Тут под столом, маленьком убежище им всем оставалось только молиться.


Яростно взвизгнуло что-то вдалеке, взрыв, еще один... далеко-далеко, будто в другой жизни, скрежет, пронзающий на сквозь, вой... падение и тишина... ни бури, ни грома, ничего...


Сколько так провалялся Матео в небытие трудно было сказать. Тихие голоса ворвались в его сознание. Грубые, отрывистые... Он не успел подумать о том, что все осталось позади и что он жив, не успел подумать живы ли его спутники, первая ясная и страшная мысль пронзила его - Мародеры! Не важно живы ли они сейчас... в его карманах маленькое состояние, на пальце Чарли - огромное... Останутся ли они живы после того, как голоса доберутся до них. Ответ очевиден, но кто сказал, что он отдаст свою жизнь просто так. Матео рукой попытался дотянуться до ножа, спрятанного в голенище сапога, но внезапная боль пронзила на сквозь, и он, вскрикнув, потерял сознание.

Где-то между Козенца и Вечным городом на дирижабле "Звезда Севера"

Матео первый раз путешествовал первый классом — других билетов на дирижабль не было, да и эти им заполучить по большому счету посчастливилось: прежние владельцы не смогли полететь сегодня по каким-то своим причинам и уже не рассчитывали сбыть билеты с рук даже по смехотворно низкой для первого класса цене. К тому же впервые за последние несколько месяцев у Матео были деньги, он был одет с иголочки и сыт, а что как не это способствует хорошему настроению и мыслям о прелестях предстоящего перелета, а не о куске хлеба, ведь Матео представлялась отличная возможность покрутиться среди действительно высшего общества и сейчас он мог придумать любую историю для себя и своих спутников, чем собственно он и занимался откинувшись на мягкие подушки кресла и глядя в огромное окно, где стремительно уменьшался безликий аэровокзал промышленного и грязного городка.

Судя по поведению Чарли, покидать номер он не собирался и полет, каким бы он не был не вдохновлял его. Все помыслы и спутника, и мальчика были где-то далеко, там где должно закончиться их путешествие. Почему-то мысль о том, что рано или поздно его путь и путь Чарли разойдется опечалила его, и что бы скрыть печаль и тоску во взгляде Матео вышел погулять по дирижаблю.

Он старался придать себе вид беспечного молодого буржуа, и ему вполне это удалось, хотя тоску все же сквозила во взгляде — все мысли помимо его воли возвращались к снам Чарли и к той, что владела его снами без остатка... хотя бы еще один сон, еще один раз увидеть ее, понять почему так тянет... Он совсем не обращал внимание на то, что эта его меланхолия во взгляде, мужественная осанка, которой в большинстве своем лишены изнеженные обществом мужчины, скупая улыбка, так пленила юных дам, что собрались в небольшом богато обставленном музыкальном салоне.

Он стоял чуть в стороне от посетителей салона, вглядываясь в даль, где на горизонте синева небес собиралась в тяжелые свинцовые тучи. Где-то далеко буйствовала стихия, круша и ломая деревья, обрушивая на землю холодную воду, а здесь в салоне уютно горели свечи и тихо шептались девушки, соблазнительно шурша платьями стараясь привлечь его внимание, но впервые в жизни он не хотел ловить их улыбки и взгляды, перехватывать слова, вызывая приступы смеха. Он не хотел чувствовать их губы и руки, слышать их дыхание, блуждать по их снам... большего всего он хотел вернуться в каюту, увидеть спящего Чарли, положить свою голову на его подушку и украсть ни перстень стоящий целое королевство, а сон о Ней.

Ее силуэт растворился в темноте комнате и лишь блики от яркого огня время от времени ласкающие ее хрупкий стан выдавали ее присутствие. Она стояла недвижно, вглядываясь в огонь и позволяя ему бушевать во взгляде, но даже ему не под силу было растопить янтарные льдинки.

Ни звука, ни движения, даже ресницы замерли, казалось бы застывшая картина, если бы не пляшущие блики, но в этой картине было столько величественной таинственности, что каждый раз, когда Матео восстанавливал в памяти этот кусочек сна у него перехватывало дыхание.

Девушка медленно опустила ресницы — мир померк... без блеска ее глаз весь мир лишался смысла и права на существование... темнота... мучительно... долго... слышно как бьется собственное сердце и как срывается дыхание и все что осталось считать мгновения вечности... Яркая вспышка янтарных глаз...

Резкий толчок и звонкий восклик близстоящей дамы вывел Матео из оцепенения.

Дорога к северу от Диаманте.

- Отец?

Сперва Матео удивился, но быстро скрыл удивленный восклик, понимающе закивав. Мало ли что он там напридумывал себе - потерянный внук профессора, да он мог бы им быть, но каких только случайностей не бывает в жизни. Чарльз не мог возвращать мальчика к его родному отцу, будь его предположения верны. Во-первых, Барталомео был уже года два как убит в пьяной драке в одной из портовых таверен Рима, а даже если был жив, то он никогда не уделял особого внимания своим отпрыскам, коих у него имелось несколько, ровно как и к их матерям, стоило ему узнать об интересном положении. Паола была не единственной, одной из многих... Юная неопытная девушка влюбилась в смазливое личико и романтический образ проходимца и вора. Как же он ненавидел его тогда и сейчас, не замечая, что все то, что он презирал в Бартоломео с легкостью можно было сказать и о самом себе: он был смазлив, романтичен... Проходимец с большой дороги, балагур, мот и вор... похищал девичьи сердца с той же легкостью, что и блестящие дорогие безделушки... Но у него не было времени заглянуть в собственную душу.
Большую часть пути Матео молчал, наблюдая за Чарльзом и таким взрослым поведением мальчика, который ничего не говорил, не ныл и не требовал, а просто следовал за ними, стойко перенося все трудности пути.
Ночь подкралась  не заметно, для тех кто ее не ждал, Матео же жил этой мыслью весь день и поэтому с трудом сдерживал охватившие его волнение: сможет ли он сегодня проскользнуть в сон Чарльза и вновь увидеть там Ее.
Получилось... увидел...

Холодные хлопья снега тают на ее губах, он слизывает крупные капли, сдерживая тяжелое дыхание, что бы не испортит ту особую тишину, что царит вокруг них...
Почему? Почему он не целует ее? Как можно держать себя в такой дали от ее губ? Ветви ели и ворох снега скрывают их от посторонних глаз и во взгляде девушке сквозит ее желание. Она же хочет этого поцелуя, ждет его так давно, а он медлит. Почему он такой дурак?

Матео даже во сне чувствовал свое негодование, если бы он только мог заставить Чарли коснуться ее губ, но это был не его сон. Он открыл глаза, знал, что сон так и закончиться для Чарльза этим томительным ожиданием, он же ждать не мог. От волнения и разбуженного сном желания Матео чувствовал себя некомфортно, он потянулся, стараясь не разбудить немногих путников и закрыл глаза. Пытался думать о чем-то другом, но не мог...

Дирижабль остановился. Удивительно, но это было именно то самое место, где Мате спрятал несколько весьма драгоценных камешках. Воспользовашись случаем и убедив возницу, что ему приспичило, Матео быстро прогулялся в лес и забрал свои добычу, как ни в чем не бывало вернувшись в дилижанс и продолжив путь, правда на этот раз он был уже весьма состоятельным пассажиром. Попытался уснуть, но не мог: счастья от богатства и подсмотренный сон о Ней мешали ему расслабиться в объятиях Морфея.

Изредка он проваливался в неглубокую дрему, но часто просыпался. Измотал он себя изрядно и казалось, что его терзаниям не будет конца, но наконец наступило утро, и дорога вынырнула из-под тяжелой кроны придорожных олив на финишную прямую.

Козенца.

Диманте.

Винсенто отвечал невпопад, усилием воли пытаясь вслушиваться в слова Чарльза. В мыслях же он был так далеко. В том будущем, которое могло быть и том будущем, которое будет. Интересно, вспомнит ли когда-нибудь мальчик о своем путешествии в мир Наутилуса, как его называла смотрительница, вспомнит ли он старого профессора и эти прогулки по берегу море и дирижабли, что взмывали под самые небеса. Придет ли он навестить его когда-нибудь или сейчас он видит малыша в последний раз.

Как никогда остро заломило в груди, напоминая о прошлых ошибках. Промозглый январский вечер, его дочь, малышка Паола, которая повзрослела так внезапно, мнется в передней, прижимая к груди аккуратный сверток перевязанной красивой атласной лентой. В нем ее сын, его, Винсента, внук, незаконно рожденный, без роду без племени... позор на его седины, сердечный удар для его любимой жены, несмываемое пятно на дереве семейства Винсенто. «Ты мне больше не дочь, убирайся!».

Всю жизнь, до последней минуты он бы отдал, что бы вернуться в тот вечер и не сказать эти слова, подойти к Паоле и сказать как сильно он любит ее, единственную дочь, и этого малыша, Эдмунда, названного в честь его деда.

Грудь стянуло тисками, стало трудно дышать. Он опустился перед малышом на колени, крепко обнял, стараясь сдержать подступившие слезы. Он не хотел его отпускать, это был его мальчик, его «потерянный внук», к которому он так прикипел всем своим сердцем. Нет, у него не было на это права. Этого малыша, где-то далеко-далеко ждет отце, и мать и эта загадочная Зу, чье имя мальчик повторял каждую ночь. Винсент запустил руку в карман, достав оттуда пару заводных жуков, которые так нравились малышу и вложил ему в ладошку.

- Не забывай меня, Эдмунд.

Развернулся и ни говоря более ни слова, даже не взяв письмо Ульяны, пошел прочь. Ему не за чем было быть вежливым с тем, кто пришел за малышом.

***

Матео непонимающе моргал глазами в след удаляющемуся профессору, то что он его не узнал было неудивительно, за эти пять лет Матэо сильно изменился превратившись из чумазого худощавого подростка в статного молодого человека. Недоумение вызывало другое - почему профессор безропотно отдает своего внука Чарльзу. Чем больше он вглядывался в лицо малыша тем больше в нем крепла уверенность, что он не мог быть никем другим кроме как сыном Паолы и Барталомео, на его лице так причудливо переплелись черты и отца, и матери. Он знал обоих: Паолу любил, Барталомео ненавидел...

Чарли и Эдмунд поспешили прочь. Матео некоторое время в растерянности стоял, а потом бросился догонять Чарли. За пару секунд одиночества и смятения у него нашлось с десяток неотложных дел именно там, куда направлялся Чарли.

Диаманте
День, не смотря на гулкое биение совестливого сердца, шел по ранее планируемому русло. В старой лавке было столько всего интересного, что там можно было копаться часами и находить все новые и новые удивительные и почти волшебный находки, визит закончился небольшим фрегатом с белоснежными парусами, который Эдмунд гордо нес к морю. Конечно мальчику бы доставило большое удовольствие получи он в подарок маленький дирижабль или воздушный шар, но старьевщик всегда болел морем и делал исключительно корабли. Фрегат выдержал запуск и плавно не без грациозности покачиваясь на глади реки, впадающей в море, поплыл туда, где вечерами садилось солнце.
Винсенто чувствовал свою вину, но вместе с тем наслаждался каждой минутой, проведенной с мальчиком, каждым его словом и каждой такой редкой для него улыбкой. Он знал, что он вернется домой и они наверняка встреться этого утреннего гостя и возможно уже завтра Эдмунд станет еще одним болезненным воспоминанием, безвозвратно утраченной мечтой... но это будет вечером, а сейчас у него еще есть время и трепетная почти иссякнувшая надежда, что возможно утренний гость не имел никакого отношения к мальчику.
Они неспешно шли по набережной, белые паруса маленького парусника еще белели на горизонте и Эдмунд восторженно провожал корабль взглядом, ему совсем не было жалко, что он уплыл от него навсегда. Мальчик вместе с ним рассекал синие воды и плыл к девушке, что рассказывала сказки в его чудесных снах, так похожих на правду. Мама... Иногда ему снился отец, но чем дальше убегало время, тем более блеклыми становились сны, покрытые туманной дымкой детской тоски.

Винсент с улыбкой смотрел на серьезное лицо мальчика и от этой печали в его глазах заворочался камень на его душа и без этого разбуженный утренними гостями и страхами. Как же хотелось взять мальчика и уехать далеко-далеко, что бы никто и никогда не нашел его. Он будет ему отцом и дедом, он подарит всю ту любовь, что из-за своих ошибок он не мог подарить своему внуку, он сделает все, что бы на губах мальчика расцвела улыбка. Увы, его мечтам никогда не суждено было сбыться... рано или поздно в дверь постучат и как бы не протестовало сердце, ему придется отдать Эдмунда.

***

 Разморенный вкусной едой Матео неторопливо шел по набережной, наслаждаясь видом и лениво рассказывая о жизни городка, хотя тут и рассказывать было нечего. Обычный курортный городок, тем и живет — толстосумами, сбегающими из городов металла и пара в объятия почти не тронутой человеческим гением природы. Винсент он заметил сразу. Постарел. Не удивительно. Заметил и маленького мальчика рядом. «Неужели он все же нашел своего внука?» - успел подумать Матео, но сразу отринул от себя эту мысль, скорее всего прозорливый мошенник уговорил всеми правдами и не правдами старого профессора, что этот мальчик его внук и даже очень может быть, что малыш похож на своего «деда». Мальчик повернулся. Его бровки сошлись домиком, губы поджались, потом узнавание окрасило лицо в яркие светлые краски безудержного счастья и он бросился к Чарли с силой прижавшись к его коленям.

- Зу... зу... зу...

Матео непонимающе смотрел на малыша, а на него смотрели абсолютно счастливые глаза Паолы.

- Иногда карманы надо ушивать, - уклончиво ответила Матео, намекая на то, что несколько монет закатилось в подкладку поношенного сюртука.

В отличие от Чарли Матео налегал на пищу так, будто не ел несколько дней и впереди его ждет такая же по длительности голодовка. Он не любил разговаривать во время трапезы, особенно когда стол буквально ломился от блюд, все пахло так вкусно, что он готов был съесть и свой язык в придачу. Да и вопросы Чарли прозвучали как на допросе у жандармского офицера, что не располагало к дружеской беседе, но когда в желудке стало тесно и благостное тепло южного вина согрело кровь, Матео откинулся на спинку стула и находясь в лениво-благостном расположении духа решил поведать ту часть истории, которую не скрывал.
- Я не был ему официально представлен, хотя возможно он и вспомнит, что шесть лет назад я был тем, что приносил им молоко каждое утро и протирал штаны напротив дома по вечерам. Мне было 15 и я был по уши влюблен в его дочь Паолу... 
Воспоминания волной захлестнули его... Вот он босоногий, стоит переминаясь с ноги на ногу и упрашивает молочника, сын которого сломал ногу, дать ему работу. Ведь каждое утро Паола сама спускалась за молоком, принимала из рук молочника крынку, что бы сделать несколько глотков еще теплого молока и только потом унести кухарке на кухню.

Он помнил, как дрожали колени каждый раз когда он протягивал ей крынку, ведь в эти моменты она была так близко и иногда касалась его рук и улыбалась ему, когда их взгляды пересекались... Как же давно это было, как наивна была его любовь...

- После того лета я не видел его. Иногда слышал про его открытия в науке и таинственное исчезновение дочери, награду, что он обещал тому, кто найдет ее, потом тому, кто хоть что-то слышал о ней или видел ее. Но если раньше имя Паолы открывало любую дверь, то теперь после стольких лет поисков оно захлопнет ее перед любым, кто произнесет его. Слишком многие пользовались этим, продавали слухи и ложь. Я видел Паолу однажды после того лета и знаю, что с ней, но я никогда не скажу ему. Она умерла, - опередил он вопрос Чарли. - На сколько я наслышан, его жена слегла после того, как Паола исчезла, сам профессор постарел на несколько десятков лет сразу, говорят это он в порыве гнева выгнал свою дочь... Что бы он не сделал, они хорошие люди и я не из тех, кто втыкает кинжал в спину...
Матео прикрыл глаза, пытаясь унять в себе боль, обиду и разочарование тех давно ушедших дней, которые воскресило в нем ее имя. Ему почти удалось справится со своим прошлым, каким грустным оно не было, все прошло давным-давно и вообще ему не полагается горевать и сожалеть, ведь впереди жизнь полная приключений и роскоши, впереди ночь и очередной украденный сон. Жизнь замечательна во всех своих проявлениях.
- Не переживай найдем мы твоего профессора, вечера он всегда проводит дома, старый Винс не из тех, кто легко меняет жизненный уклад. А днем... раньше он гулял по набережной, можем попробовать его найти там...

Диаманте

*Перекусить было не плохой идеей -  с утра во рту у Матео не было и маковой росинки, благо небольших ресторанчиков, уличных кафешек в этом городке было очень много на толщину любого кошелька. Им конечно надо было что-то попроще, не смотря на то состояние, что его спутник носил на пальце, в его кошельке так же как и в кошельке Матео явно зияла дыра. Но в независимости от этого обстоятельства путь их лежал к набережной, где ютились все эти уютные и не очень забегаловки, а там они уже разберутся, что к чему и по чем.  Шли они по центральной улице знаменитой на всю Ромалию, ведь именно здесь стены домов украшали работы самых известных и даже за пределами страны мастеров кисти. Матео не без улыбки вспоминал "старых знакомцев" и радовался новым, недавно нарисованным. Он не признавал новое искусство и эти новомодные течения "упрощение форм" и "нагромождение яви", но если в витринах, ослепленных желтым электрическим светом, картины выглядели уродцами, то здесь на старой штукатурке, согретые теплыми лучами щедрого южного солнца они приобрели совсем другой калорит и именно в нагромождение этих простых форм, читалось давно забытое, пережитое и сердцу дорогое.*

Никогда не понимал этой мазни...

*с тоном знатока, а Матео не смотря на образ его жизни неплохо разбирался в искусстве*

но сейчас я кажется готов изменить свое мнение. Шедеврально.

*руки Матео заскользили по рисунку, ведь судя по лицу Чарльза, тот недоумевал, что так привлекло его в этой работе. Движения рук складывались в образы: худенькая фигура, укутанная в складки большого плаща и струи ливня, прижимающая к груди сверток... а в глазах девушки, да.. это могла быть только девушка отчаяние и страх. Он уже видел ее, эту девушку с ребенком на рука растворяющуюся в ливне, видел тонкие нити смерти, спеленавшие блеск ее глаз, видел и ничего не сделал. "Паола". Воспоминания болью резанули по сердцу, увлажнив глаза. Матео несколько раз моргнул, прогоняя проявления своей слабости, картина рассыпалась на множество простых форм.*

Пошли.

*Его настроение менялось подобно погоде в летний день и каждый из оттенков зависел от того, что именно возрождали в душе творения гениальных рук: радость или грусть, счастье или горе, любовь или ненависть. Совсем не заметно в одну из таких остановок почти у самой набережной, Матео облегчил жизнь одной весьма увлеченной рисунками даме. Облегчил ровно на один кошелек: ей не принципиально, она даже не расстроиться, а просто вернется в гостиницу и возьмет  брата близнеца туго набитого мелкой серебряной монетой, а им хватит денег не просто на кусок хлеб, а еще и на то, что можно положить сверху. Вопросы морали редко беспокоили Матео, но все же по каким то особым, одному ему ведомым причинам, он никогда не воровал деньги у тех, кто в них нуждался. Эта дама явно не особо утруждала себя подсчетом своей наличности, поэтому в перепалку с совестью Матео даже и не подумал вступить, лишь поторопил Чарльза поскорее убраться подальше.

Матео толкнул неприметную дверь и впихнул Чарли в полумрак небольшого кафе. Суетливый хозяин вырос будто гриб после дождя, стоило дернутся дверному колокольчику и сразу же расплылся в довольной улыбке. Клиенты доверия не внушали, но один из них, весьма расторомный малый, уже успел сунуть в пухлую ладошку небольшой серебряный кругляш. Что ж даже такие расторопные хозяева, как он, иногда ошибаются.

Он провел их в маленькие дворик, подальше от суеты и посетителей, как его и просили.

Дворик действительно был очень мал, только и место что на один столик и пару диванчиков: небольшое каменистое патио утопало с зелени плюща и белизне роз, стены отделяющие двор от суеты приморской жизни были щедро одарены рисунками, а в одной из стен, у которой и стоял столик, имелось окно с витой решеткой и все что было видно в просвет - море и небо. Моментально пахнуло свежестью и ветер принес крики ненасытных чаек, а хозяин будоражащие аппетит запахи простой домашней кухни.*

Диаманте. Дом профессора 

*Стояла изумительная солнечная погода, не очень типичная для этого времени. Чаще всего в эти дни лил дождь, но судя по всем приметам, что падало на это число, лето обещало быть сухим и не очень жарким - одним словом каждый летний день грозился стать близнецом этому самому обычному дню. Винсенто собирал мальчика на прогулку. Энрика с Лучианой еще с утра ушли в церковь, а потом хотели совершить паломничество к горным ручьям, где в ущелье подпираемые отвесными скалами ютилась полуразрушенная часовня - ритуал проделываемый из года в год и призванный облегчить головную и сердечную болезнь сеньоры, как правило, безрезультатно, болезнь не отступала  хотя добавлялось сил и отпимизма и несколько дней после таких прогулок на лице Лучианы блуждала еле заметная, но такая светлая улыбка. Винсенто же никогда не верил во все эти таинственный окутанный некой аурой волшебства ритуалы, и из года в год отнекивался и находил более подходящее времяпровождение. Вот и сейчас он хотел прогуляться с мальчиком по набережной, а потом заглянуть в лавку старьевщика, друга детства, который на досуге любил помастерить лодки-кораблики, устроить тестовый запуск новому судну, а потом можно было съесть стаканчик мороженного или выпить бокал холодного лимонада.

Стук в дверь прервал радужные мысли относительно того, как можно провести этот чудесный день. Неприятно засосало под ложечкой - сердце подсказало, что этот стук не несет ничего хорошего. Винсенто хотел было выглянуть в окошко, что бы посмотреть кого же принесла нелегкая, но еще до того как рука коснулась занавески, понял, что нежданный гость пришел за мальчиком. Он знал, что надо спуститься и открыть дверь, он обещал Смотрительнице, но вместо этого он торопливо всунул руки мальчика в сюртучок, повязал шейный платок, подхватил малыша на руки и тихо спустился вниз на кухню, после чего незаметным юркнул через боковую дверь на соседнюю улочку и заспешил к своему другу. Было чертовски совестливо и, профессор часто оглядывался и озирался по сторонам, говорил себе, что надо вернуться, но вместо этого ноги сами несли его к прочь от дома.*

*Матео барабанил в дверь старого дома, принадлежавшего семье профессора. Дом он нашел без особого труда, то что не помнил он - помнили его ноги... он так часто приходил к этому дому... тогда пять лет назад. Матео встряхнулся, отгоняя атаковавших его призраков прошлого и продолжил стучать в дверь.
Тишина была ответом на его стук, но он готов был поклясться, что видел, как метнулась чья-то тень в окнах второго этажа. Он повернулся к Чарли, виновато пожимая плечами.*

Диаманте

- Выбирают не картины, выбирают мастера, не из тех, что в столице рисуют бездушные портреты знати, а тех в чьих руках кисть начинает петь...

Пять лет назад, когда его безусого мальчишку судьба занесла в этот город, он тоже стоял у одной из таких стен и с открытым ртом любовался росписью. Город очаровал, поразил его своей красотой, своей верой в чудо. Он влюбился, в этом городе влюблялись все и тем больнее было осознать, что сказки живут только на стенах домов. Сейчас он стал старше, его сердце за это время покрылось тонкой жесткой коркой, но каким бы бесчувственным оно не было порой, сейчас, стоя у стен старого дома, он не мог не восхищаться талантливой рукой мастера.

Он взял Чарли за рукав и с силой подвинул его на несколько шагов в сторону.

- Смотри...

От яркого погожего осеннего дня ничего не осталось, солнечные струи в конце аллеи превратились в серые потоки дождя, листва на деревьях скукожилась и почернела, но не это пугало... из-под шляпки "девушки" выбилась седая прядь выдавая ее возраст, руку покрыла сеть морщин, оперенье ворона посерело, он как-то сгорбился весь, за кованной оградой, высились нестройные ряды кладбищенских крестов.

Он увидел, как в миг переменилось лицо Чарли.

- Единственная картина нарисованная женщиной, одна из самых старых в городе...

На лбу Матео заложилась складка, память, которая молчала столько лет, услужливо выдавало одно воспоминание за другим...

Она была худенькой, а в белом кисейном платьице с воланами из кружев и лент, казалась еще худее. Ее темные волосы аккуратными волнами обрамляли бледное лицо с огромными темными глазами. Ее отец, держал ее за руку и что-то рассказывал показывая на картину. Матео подкрался поближе, как бы невзначай облокотился на стену, громко откусил только что сворованное яблоко, чуть не зашелся в кашле, подавившись соком, но сдержался...

- Мгновение. Так называют эту картину. Говорят возлюбленной этой девушки ушел в город на заработки и не вернулся. А она его ждала... шли годы, а она все ждала на скамейке у заброшенного парка, как и обещала... Она боялась, что спустя много лет, он, вернувшись в город, забудет, что она ждет и тогда ранним утром взяла в руки кисть и нарисовала эту картину, что бы он знал, что она не забыла. Рабочие, возвращаясь с работ, всегда идут этой дорогой... Люди издавна расписывали здания домов, но после этой работы на стенах Диаманте стали расцветать удивительные истории. Это не рисунки, это застывшие слова... особенные слова, для каждого свои...

Матео говорил словами отца той девушки. Столько лет прошло, а он, оказывается, помнит каждое слово, паузу интонацию. Профессор Винсент Винсенто и его дочь Паола Винсенто... Да, он прекрасно помнил, где находится домик профессора, пытался забыть, но не смог.

К югу от безымянной деревушки

Матео долго не мог уснуть, так бывало, когда волнение и мысли слишком давили на него. Сквозь прикрытые ресницы он подсматривал за Чарли, находя в его действиях успокоение.

Знал ли он сколько исключительности скрывается за взмахом ее ресниц, чувствует ли он как горит ее сердце, как полыхают желания, как разгорается мечта стоит дрогнуть уголкам ее губ. Определенно Чарли знал, сейчас Матео не нужны были его сны, что бы понять - Чарли думал о ней, возрождал в памяти те минуты, когда их губы в горячем шепоте говорили слова любви. Пламя костра бушевало в его взгляде, возрождая в глубине морских глаз загадочные сны о ней...

Она стояла на набережной незнакомого города, ее рука задумчиво гладила холодный мрамор перил, а взгляд буравил свинцовую гладь замерзшей реки. Он подошел к ней, она не обернулась, лишь легкая печальная улыбка скользнула по губам. Взяла из его рук пакет с нежнейшими бисквитами... даже во сне Матео чувствовал аромат свежей выпечки. Она отламывала кусочки и кидали в тяжелые воды. Как бы он хотел знать, о чем она думала в тот момент, что стерло улыбку на ее устах и заставило померкнуть искры по взгляде. Она молчала, он не спрашивал, лишь прижимал ее к себе, боясь потерять. Он всегда этого боялся. Когда бисквиты закончились, она повернулась, он сумел поймать ее улыбку, она стала другой за эти несколько молчаливых минут более светлой, но все равно не потеряла до конца своего печального очарования, успел почувствовать тепло ее ладони на  своей щеке, ее губы были так близко... Ресницы тихо упали на глаза, скрыв моментально вспыхнувшее во взгляде пламя, ее дыхание было таким горячим... Все слова сейчас были лишними...

- Матео, Матео...

Матео непонимающе разлепил глаза, какое-то время пытался понять, что происходит: кто он и где, и кто этот черт, что так бесцеремонно прервал его сон. Удивление пришло на смену остаткам сонного опьянения. Он сел, изрядно тряхнув головой и протер глаза. Горячий чай из трав окончательно прогнал сонного ленивца. Матео громко прихлебывал из чашки, пытаясь собрать кусочки волшебного сна. Он знал - это был не его сон, это был сон Чарли, но как? Не найдя ответа на этот вопрос, как он не пытался, Матео встал, помог уничтожить следы их стоянки и они тронулись в путь. Он не спрашивал Чарли ни о чем, помнил, как огрызнулся он, стоило ему задать вполне невинный вопрос. Неужели она  умерла? Нет, он больше не будет смотреть его сны, он не хочет видеть ее смерть, пусть она для него всегда останется таинственной загадкой из чужого сна... живой загадкой.

- Знаешь, а я ведь был в Диаманте, правда давно, мне было 15... Странно, что я не вспомнил об этом раньше... небольшой городок, один из тех, что не меняется. Меняются картины на стенах домов, рождаются и умирают люди, а город остается все таким же. А кого ты ищешь в этом городе? Я многих там знал...

Действительно многих чаще по толщине их кошельков, которые загадочным образом испарялись из карманов. Жизнь бродяжки была не сахар и успех любого предприятия всегда зависел от тщательной подготовки. Он никогда не торопился, изучал сплетения улиц, распорядок дня, повадки жандармов. Он даже сейчас помнил, что у немецких поселенцев, совсем обиталившихся Гюнтеров, была собака, она громко лаяла, но была без зубов, как и ее хозяйка - горланистая  и беззубая. Каждое утро в 5 часов фрау Гюнтер,  важно переваливаясь на своих коротеньких ножках выходила к базару, что бы купить немного свежей зелени к супу. Сколько она не пыталась ее растить в своем огородике, зелень не урождалась. На базаре она сцеплялась языком со своей соседкой и именно в этот момент, и ни в какой другой и так и другая с радостью расставались со своим кошельками. Воспоминания вызвали улыбку, его беспечная молодость... почему он забыл об этом, сколько озорства, глупости было связано с этим городом и его первая любовь. Паола...

Он сумел подавить приступ боли, спрятав ее под маской привычной беспечности.

Дорога бежала вперед, и они еле успевали за ней, к полудню  зелень деревьев то тут то там разряжала черепичная кровля и вскоре прямо под ними раскинулся небольшой городок, осталось только спуститься вниз. 

- Добро пожаловать  в Диаманте, город, где оживают сказания бардов-путешественников весьма своеобразным образом.

К югу от безымянной деревушки.

Где, когда  и по чьей воле дороги судьбы разветвлялись, рождая параллельные реальности и образуя новые миры,  Матео было не ведомо, да он никогда не задавался этим. Иногда его конечно донимали вопросы, что было бы если, но при всей своей безудержной фантазии  "если" он вообразить не мог, потому что относился к тому типу людей, что живут исключительно настоящим. Может быть, пусти он свою мысль в стремительный бег, он бы и смог вообразить мириады всевозможных случайностей из которых складывается его собственная судьба, может даже смог бы предположить, что все могло быть иначе и допустить, что это иначе может изменить не только его жизнь, но и жизнь целого мира до такой степени, что прошлое и будущее не могут уместится на узкой дороге и расходятся в разные стороны, образуя перекресток. Но мир был один. Его мир, знакомый с рождения, в котором, не смотря на все нежелание, он просыпался каждое утро, расставаясь с сладким пленом своих снов, которых  не помнил и по которым скучал. Его мир был величиной постоянной, как прошлое и настоящее и лишь будущее отчасти представлялось ему изменчивым. Его будущее сулило ему богатство и успех, до тех пор пока он опять не промотает все свои деньги - он это знал, к гадалке не ходи... из года в год на одни и те же грабли. Он был на редкость упрям в своих отношениях с жизнью.

Чарли был  молчаливым спутником, Матео тоже не стремился разбавить путь непринужденной беседой. К полудню солнце разошлось, сделав нелегкий путь еще более изнуряющим, связав языки тяжелым дыханием, и лишь когда оно наконец-то покатилось к закату, идти стало легче, хотя духота и не отступила. Матео и Чарли еще не видели моря, но чувствовали его удушливую близость. Где-то невдалеке собиралась гроза.За ужином они поговорили ни о чем, ни Чарли, ни Матео не были склонными к тому, что бы изливать душу, а разговор о дороге и планах на ночь и завтрашний день не занял много времени. Матео вздохнул с облегчением, когда ночь укутала пристанище, костер потух и лишь угли слабо мерцали в ночи. Чарли спал.Он, стараясь не производить слишком много шума, подкрался к нему, очертил странный круг на траве и положил свою голову совсем близко с головой Чарли. Смежил ресницы.Откуда в нем была уверенность, что Чарли и этой ночью будет грезить о той девушке, он не мог понять, он понимал лишь одно - он хотел, что бы Чарли увидел ее. В этом сне она была другой...Он открыл глаза, подавляя возмущенный вздох. Как? Как он мог оставить ее одну? Как не заметил холодное дыхание смерти в ее глазах? 

Моментально стало холодно, он встал, что бы размяться и согреть ледяные руки. Сон - маленькая смерть, кажется так говорила та старуха. При воспоминании о ней, стало еще холоднее, и ему пришлось присесть около костра, расшевелить угли и подкинуть сухой травы. Она моментально вспыхнула, порывистыми языками лизнув ночную тьму и обдав его теплом, но ему почему-то стало еще холоднее. Давно забытые воспоминания вспыхнули в нем вместе с пламенем костра. Тогда пламя горело еще ярче, старуха, как он потом узнал одна из последних трех Прях, хлопотала у огня, бубня себе под нос и отпаивая его, очнувшегося после кошмара, горячим травяным чаем. "Маленькая смерть... Каждый раз засыпая, часть тебя умирает, что бы возродиться в чужом сне." Почему именно сейчас он вспомнил эти слова? "Именно поэтому вы так чувствительны к смерти, только вы способны умирать изо дня в день и только вы умираете раз и навсегда в своих снах..." Многое в миг встало на свои места, Матео еще раз поежился, хотя вполне согрелся.Он знал, Чарли не мог увидеть смерть во взгляде той девушки. Но нет... это не оправдание, не может быть им... он никогда бы не оставил ее, пусть бы весь мир катился в преисподнюю. Как Чарли мог уйти? Острый укол совести возродил в нем другие воспоминания. Однажды, давно, очень давно... он оставил. Он был рассержен, нет даже взбешен, ревность и отчаянье клокотали в нем, но еще больше он был подавлен, разбит и потерян... Она ушла, что бы умереть, а он так ничего и не сделал.Матео нервно мерил полянку шагами, пытаясь успокоиться - получалось не важно. Лег, пытаясь уснуть и вторгнуться в чужой сон, что бы пусть на время, но умереть для своей совести. Тоже не получалось. Тогда, когда он испугался кошмара девочки и так хотел проснуться, старуха пела ему колыбельную... Особую колыбельную для таких как он...Он попытался возродить в памяти эту песню, несколько раз у него это уже получалось, хотя на утро он начисто забывал и не мог вспомнить и слова.

Поворот ключа в замочной скважине... Она не должна выйти из каюты... шторм закончиться, и он все объяснит, потом, но не сейчас... у него нет и секунды на это... Нет, Матео не последовал за Чарли, хоть это и был его сон. Колыбельная придала ему сил, и он остался. Она стояла рядом, испуганная, замерзшая, в тяжелом сыром платье, облепившем тело. Он не видел ее, просто слышал ее дыхание и стук капель, падающих на пол с коротких прядей ее волос. Ей было страшно, хотя она и не могла вспомнить почему. Девушка забыла свой сон, но сон не забыл о ней.

Сон - это маленькая смерть, но она не могла умереть. Кто угодно, но не она.

Где-то далеко сверкнуло и раздался раскат грома. Гроза уходила стороной, как он и думал. На востоке неторопливо собиралось утро.  - Светает... твоя очередь...Смотрел, как Чарли нехотя открывает глаза, достает часы и смотрит на время. В неровном свете костра ярко полыхнул янтарный блеск тех самых глаз.

- Кто она? - вырвалось прежде, чем он успел заглушить свой порыв.

Безымянная деревушка.

 Матиас распахнул глаза, судорожно вглядываясь в темноту, пытаясь очнуться от сна и осознать то, где он находится. Его грудь часто поднималась, но он старался сдерживать свое шумное, рвущееся наружу дыхание . Сон отступил, оставив мягкую темноту разряжаемую льющимся сквозь дырявую крышу лунным светом. Матиас взбил сено, откинулся на спину, устраиваясь поудобнее и позволил себе раствориться в приятных воспоминаниях об увиденном сне, восстанавливая в памяти мельчайшие кусочки увиденной картины.

...Ярко-красное яблоко пыталось ускользнуть из под тонких пальчиков, но каждый раз, когда его побег был возможен, его ловили и направляли в другую сторону. Завораживающее бесконечное зрелище под мягкое звучание незнакомого голоса ...

Простой, незатейливый сон, но не смотря на это хотелось вновь и вновь вспоминать ловкие движения ухоженной женской ручки с длинными тонкими пальчиками. Сон притягивал к себе, скрывая тайну, очарование и некое обещание, и Матиасу было трудно сдержать себя и не вторгаться в чужой сон.

***
Давно он не смотрел чужих снов. Когда Матиас был маленьким он даже представить не мог, что иногда  видит не свои сны. Ему было 13, когда узнал...Он в очередной раз сбежал из дома. Бежал, как и любой подросток его возраста, в Рим. Не добежал. Несколько дней изнуряющего пути привели его голодного и промокшего до нитки в Богом забытую деревушку из нескольких покосившихся домиков пугливо жавшихся к друг другу. Бродяг тут не любили, как в прочем и везде, и лишь в последнем доме, пожалуй, самом старом из всех, который не разваливался вопреки всем известным законам, он получил приют, тарелку лукового бульона, ласковое слово и теплую постель, единственную в доме, на которой спала маленькая неразговорчивая девочка с испуганным взглядом, скорее всего внучка древней старухи - хозяйки дома. Наутро его ждал кусок хлеба, стакан молока и длинный разговор о том, что он увидел во сне. Старуха предложила ему остаться еще на один день и потом еще на один.

Ему снились обычные сны чаще про большой незнакомый город, иногда в его сны приходил отец, и совсем редко Мати слышал во сне немного скрипучий голос своей няни, которую он совсем не помнил. Но что забыли глаза - не забыло его сердце, и она приходила в его сны сказками о забытой стране и протяжными, как бесконечная пустыня, песнями. А потом в одну из ночей, когда домик сотрясался от каждого удара грома, и ветер грозился разнести в щепки их пристанище, Матиасу приснился кошмар. Он и сейчас при желании смог бы в мельчайших подробностях вспомнить свой сон, но не хотел. Ему хватило того, что он не мог забыть тот страх и ужас, и то огромное желание проснуться в ту памятную ночь. Но старуха причесывала волосы каким-то гребнем и пела колыбельную. Ее голос был таким же скрипучим и убаюкивающим, как у няни, что стоило ему открыть глаза, как он снова проваливался в бездну чужого кошмара. Тогда он впервые почувствовал, что этот сон не мог быть его: ему не снились такие сны.

На утро он ушел. Старуха больше не стала задерживать его. Она была мрачной и молчаливой, и улыбка ее была такой странной и злой будто задумала что-то недоброе и лишь на пороге  остановила его, повязала на шею тоненький холщовый шнурок, связанный крючком (Матиас никогда не снимал его с тех пор  чувствуя, что так надо) и проскрипела: "Никогда никому не говори, что умеешь читать сны, и обходи стороной таких старух, как я, с луной в волосах и кладбищенской мглой во взгляде. Храни тебя судьба, Читающий сны." После этих слов она захлопнула дверь, выставив его на улицу. 
***

Матиас потянулся, от долго лежания тело затекло и теперь покалывало. Он повернулся на бок, вглядываясь в лицо спящего спутника, отгоняя от себя все посторонние мысли - он хотел увидеть продолжение этого сна...


...Янтарь ее глаз внезапно озарил полумрак комнаты чистым ни с чем не сравнимым светом, в котором смешались желания и просьба, удивление и недоумение и яркая слепящая смешинка. Пряди короткой челки спали на лицо, путаясь в ее ресницах, а губы, слегка приоткрытые, вот-вот готовы были вздрогнуть под натиском рвущихся слов. Не дрогнули. Он успел перехватить ее слова поцелуем. Яркая вспышка волнением и дрожью пробежала по телу, опалив кончики пальцев, которыми он касался ее руки. Пальцы сплелись, и, казалось, ничто не могло разрушить этот узел, но вот чужие голоса погасили свет, и она так далеко, но он все еще слышит как трепещет ее сердце, помнит ее вкус на своих губах...
 "Когда же они все уйдут!"
Мимолетный взгляд: опушенные ресницы скрывают янтарное сияние, на влажных губах играет блик от свечи... Голоса все громче и этот смех.
 "Зачем они смеются? Почему не уходят?"
 Шорох ее юбки, неуловимый аромат духов, легкое касание ее руки... Она так близко...
"Почему она ушла?"...


Уснул он лишь под утро, когда сон Чарльза стал сбивчивым и разрозненным из непонятных и несвязанных кусков, как чаще всего бывает незадолго до пробуждения. Проснулся ближе к обеду, Чарли на сеновале не было. Где-то глубоко, там куда "уходит сердце" в случае опасности, неприятно кольнуло. Он машинально встал, умылся и прошел в дом, где нашел Чарли, которого допрашивал жандарм, потом допросили его и отпустили их обоих  с богом. Будь это еще вчера Матиас был бы безмерно счастлив, но сегодня многое изменилось, хотя он и успел подумать о том, как удачно все сложилось, но эту мысль сразу же вытеснила другая - он хотел увидеть ее, пусть во сне, чужом сне... увидеть еще один раз.
- Чарльз!
Чарли уходил. Здесь, в деревне, ему подробно рассказали, как добраться до Диаманте, и, не став ждать пока жандармы разрешат почтовому дилижансу тронуться в путь, Чарли отправился пешком и не смотря на то, что путь Матиаса лежал в другую сторону, он шел вместе с ним - вдвоем веселее, да и дороги этого мира не располагали к одиноким прогулкам.

Козенца. Южная дорога.

Пока Чарли и другие пассажиры были озабочены раненным кучер, Матиас стоял чуть поодаль, неотрывно провожая взглядом удаляющийся дилижанс и скрывая рвущуюся наружу улыбку. Все получилось настолько замечательно, что еще пару часов назад он даже боялся об этом мечтать, а теперь был настолько рад, что не мог и не хотел думать ни о чем другом. Ослепленные возможностью быстрой наживы и напуганные опасностями, которые могли подстерегать их, замешкайся они хоть на минуту, грабители даже не подумали обыскать пассажиров, напрочь забыв золотое правило "все свое ношу с собой". Пройдись они по тайным карманам спутников и их жизнь могла бы заблистать для них совершенно другими красками. Чего только стоит кольцо на пальце нового знакомого и маленький мешочек с крупными бриллиантами у него за пазухой, да и в  кармашках детишек и гувернантки, да даже пастора с набожной доставучей старушенцией можно было найти ни один золотой, но, как бы то ни было, грабители предпочли довольствоваться мелкой наживой. Конечно, почтовые дилижансы изредка перевозили ценности, но главной ценности этого рейса он собственноручно помог исчезнуть из тайника, и именно это так грело его душу и поднимало настроение. Его безупречный план прошел действительно безупречно. За ближайшим поворотом горе-грабителей, благодаря наводке анонимного доброжелателя, ждал радушный прием отряда жандармерии, да и тот небольшой отряд, что следовал за дилижансом тоже скорее всего уже мчался подгоняемый звуками выстрелов. У грабителей нет ни единого шанса, никому и в голову не придет, что бриллианты могли исчезнуть каким-либо другим способом, и все "грехи" повесят на эту троицу, а ему остается наслаждаться деньгами, летом и новыми любовными приключениями. Мечта и не жизнь. Конечно же объявления о розыске небезызвестного на всю страну Мота будут висеть на каждом углу, но кто в одноглазом брюнете с тонкой линией таких же смоляных усиков, с горбинкой на носу и прихрамывающего на одну ногу узнает его - медноволосого красавца с яркими голубыми глазами и поистине аристократическими манерами, если даже у  его подельников, которым он вчера так яро доказывал гениальность предстоящего ограбления в баре близ вокзала,  не возникло ни малейшего подозрения. 

Матиас все же улыбнулся, увидев облако пыли возвещающей о том, что все его предположения подтвердились - бравые жандармы спешили на помощь, и только после этого присоединился в общей сутолоке вокруг кучера. Было решено устроить небольшой привал, благо место весьма этому способствовало - несколько поваленных деревьев послужили отличными скамейками, на которых разместились все путники. Матиас и Чарли удалились в лес, набрать хвороста и развели костер, так как день уже близился к вечеру, и стало холодать. В один из таких побегов в лес Матиас припрятал мешочек с драгоценностями в дупло раскидистого дерева, подумав, что береженого и Бог бережет, и вполне возможно путники подвергнуться обыску. Все же не пары золотых не досчитаются после этого ограбления. За билетом в страну своих грез и мечтаний он вернется чуть позже... Один-два дня ожидания богатой жизни сделают эту самую жизнь еще более сладкой.

Безымянный поселок.

Когда окончательно стемнело, на дороге послышался топот копыт - это вернулись два жандарма и вместе с ними новый дилижанс с кучером, что бы доставить пострадавших в деревенский участок, наспех расквартированный в доме старосты. К полуночи все были размещены на постой, накормлены и опрошены. Матиасу и Чарли в качестве комнаты для ночлега был предоставлен сеновал, но они и этому были рады - выматывающийся выдался денек, и стоило им упасть в душистое сено, как сон моментально настиг их. Они не успели даже перекинуться парой слов.

Козенца. Южная Дорога.

*Разговор завязался как-то сам собой и казалось бы ни о чем - один из многих дорожных разговоров, который на время пути связывает путников, помогая скоротать унылые часы дороги. У Матиаса было много вопросов: в первую очередь его конечно же интересовало кольцо и девушка, чье имя таким странным образом разрезало тишину, что-то загадочное почудилось ему в его звучание, но как бы не терзали его эти вопросы, он не задал ни одного и даже намека не проскользнуло, что ему интересны эти две темы. Давным-давно он уяснил для себя две прописные истины и неукоснимо следовал им. Первая гласила "всему свое время", а вторая настаивала на том,  что "рано или поздно так или иначе он узнает все, что так хочется узнать." Поэтому сейчас он с удовольствием болтал о плохих дорогах, дальних и не очень путешествиях, погоде, которая в этот день на удивления была хороша, изредка вплетая в канву разговора какие-то забавные истории из своей жизни. 

Дорога неспешно бежала вперед среди невысоких горных утесов, и дилижанс, кряхтя и ругаясь на весь белый свет, бежал в след за ней. Внезапно он остановился, так что Матиас чуть не наварил себе шишку, с такой силы он ударился стенку экипажа, но не успели слова проклятья сорваться с его губ, как он увидел прямо перед своим носом нацеленный на него мушкет.

- Без дури!

Но никто из присутствующих и не стремился проявлять свою «дурь» и замерли в боязливом ожидании, прислушиваясь к тому, что творилось снаружи. За считанные секунды уединение горной дороги было прервано перебранкой громких голосов, звуком выстрела и мертвой испуганной тишиной.

Несколько минут прошли в напряжении, после чего, человек державший на мушке путников, приказал выходить по одному. Сначала вышел пастор, следом, замирая от ужаса, последовала прихожанка, потом выскочили дети и их гувернантка, а потом Чарли, Матиас только и успел шепнуть ему, что бы он спрятал кольцо. Теперь была его очередь выходить из дилижанса, но он не торопился, сетуя на развязанные шнурки, судорожно скользя рукой под сиденьем. Он знал, что искать. Негромкий щелчок, известил его о том, что тайник был вскрыт, он быстро просунул руку, извлек небольшой холщовый мешочек и сунул его себе за пояс и только после этого он вышел из дилижанса.

Разбойников было трое. Один сидел на козлах, двое других, не спуская с прицела пассажиров и раненного кучера, забрались в дилижанс, после чего лошади так же не спеша, потрусили вперед, оставляя путников посреди горной дороги в дне пешего пути до ближайшего поселения.

Козенца. Южная дорога.

    Медовый оттенок его волос, забранных в не очень аккуратный хвост, подчеркивал классический овал  лица с  притягательными темно-синими глазами. Одного взгляда на него было достаточно, что бы понять - женщины любили его, а улыбки скупой, но от этого такой многообещающей и таинственной, вполне хватало для того, что бы увериться в том, что и он любил женщин.

    Брунгильда, Зухра, Елена, София, Такиша, Христина.... зеленоглазая бестия с огненными кудряшками, блондинка со струящейся волной  длинных волос с глазами цвета неба за бахромой золотистых ресниц, красавица с томным взглядом, прячущимся за густой челкой цвета воронова крыла, с нежной кожей молочной или же "кофе со сливками", - все они так будоражат фантазии... Право какая разница, если это женщина и если нескромные желания рождаются прежде, чем он успевает узнать ее имя. Вот и сейчас первую часть пути он с нескрываемым удовольствием своим взглядом раздевал спутницу напротив, делая самые смелые предположения относительно того, что пряталось за незатейливой тканью простого платья и тугим корсетом, если бы не полный дилижанс он давно бы уже изучал потаенные прелести... 

    Эх кабы знать, где ее искать. В каком из многочисленных поселков на берегу моря она остановиться, он бы подарил ей пару-другую незабываемых ночей, но, увы, и он нехотя это признал, другой спутник привлек ее внимание и скорее всего не смотря на весь этот скучающий и отрешенный вид, в ее головке витают мысли далеко не самого скучного толка.

Потеряв интерес к девушке, он, как и она, сосредоточил все свои мысли на молодом мужчине, не считая молоденькой симпатичной гувернантки, пожалуй, он был единственным, кто заслуживал его внимания. Скорее всего обедневший аристократ. Держал себя с достоинством, и его взгляду была присуща особенно модная в последнее время среди молодежи его круга меланхолия, но вот его сюртук и цилиндр уже успели забыть иголку и руку мастера, сотворившего их. Правда нельзя не заметить  булавку на шейном платке, сверкающую новизной, и массивное кольцо на пальце. Это могло привести в замешательство кого угодно, но не его. Лавки больших городов ломились от сверкающей и ничего не стоящей бижутерией, и, возможно, на этом моменте его интерес к попутчику иссяк бы совсем, если бы не шаловливый луч солнца, в миг раскрасивший кольцо в радужное сияние. Но стоило солнцу спрятаться за кроны деревьев, как кольцо опять стало самым обычным и ничем не примечательным. Молодой человек напряг свое зрение, и внезапная догадка нарисовала на его лицо сотню вопросов... Слезы Пучины... абсолютно прозрачные и невидимые при обычном освещении камни, до тех пор пока солнце не коснется его граней. Один этот камень стоил целое состояние, однажды за слезу был продан огромный портовый город. Либо молодой мужчина не знал истинной ценности камня, либо... нет… другое «либо», как не пытался он не мог придумать. Прозябать в бедности и носить состояние королей на пальце, беззаботно спать в почтовом дилижансе...

    - Зоуи... – сквозь сон отчетливо произнес мужчина.

    Он тронул его за плечо, пытаясь разбудить, и когда встретился с его еще немного сонным взглядом, дружелюбно улыбнулся.

    - Нельзя так расстраивать молоденьких девушек. Одним словом разрушил все ее радужные фантазии и не малейшего сожаления во взгляде, а ведь она уже готова была подарить тебе нечто большее, чем взмах ресниц и обворожительную улыбку.

    Усмехнулся и протянул руку для приветствия.

    - Матиас.

Козенца. Южная Дорога.
Почтовый дилижанс весело отбивал приветствия по каменистым мостовым извилистых улиц. За свою долгую жизнь он успел познакомиться с каждый камнем и с радостью приветствовал старых знакомцев и знакомился с новыми, в тех местах, где дорогу недавно чинили. Улицы тоже были ему знакомы, правда ближе к окраине стали появляться новые дома и сады, но он уже успел привыкнуть к тому, что мир меняется, а в городе, наполненном извечной суетой, он меняется особенно быстро.

Стоило городу скрыться за первым же поворотом, как дилижанс резко завалился на правый бок, попав в разбитую колею, а потом высоко подскочил на ухабе. Пассажиров толкнуло. Что ж впереди их ждало еще больше сюрпризов - дорога была размыта недавно прошедшим ливнем, и солнце уже успело высушить всклокоченную пенными дождевыми потоками землю, наградив ее колдобинами и выбоинами. Дилижанс был в меру ворчлив, но сегодня он превзошел себя: его хорошее настроение испарилось так же внезапно, как и мощенная добротным камнем дорога, он ныл и скрипел на каждом повороте, заставляя сердца пассажиров нет-нет да и замереть от его надсадного плача. Не раз и не два мысль  о том, что их транспортное средство того и гляди развалиться, посещала каждого из них. Дилижанс был забит под завязку, что поделать сезон, и попутчикам приходилось мириться с теснотой и духотой, хотя стоило им выехать за город, как сразу полегчало. 

В первую очередь старому дилижансу бросилась в глаза пара молодых людей, по тому отчуждению и изучающему взглядам, которые они подарили друг другу при встрече, явно незнакомых. Затем молчаливый пастырь с приземистой и угрюмой женщиной склонной к пустословию, скорее всего экономкой, хотя возможно это была просто его прихожанка, она что-то говорила, пастор кивал. Поначалу он пытался прислушаться к ее словам, потом плюнул и "познакомился" с  молодой дамой, безучастно остановившая свой взгляд на одном из молодых попутчиков, и с двумя  детьми: мальчиком и девочкой лет 6-7 на удивление хорошо воспитанных. Сидели тихо, не докучали своей матери, хотя, скорее всего она была гувернанткой, на его взгляд слишком уж молода была девушка для матери, и сосредоточенно смотрели в окно, не пытаясь причинить ущерб ветхой обивке и без того тронутой временем.

Около одной из небольших деревушек он остановился, его кучер долго спорил с кем-то, потом отчетливо послышалось  "да бог с тобой, залезай". Новый пассажир в салоне не появился, а ловко забрался на козлы, рядом с кучером и только тогда экипаж тронулся, уныло переваливаясь из стороны в сторону и навевая всем сонную леность. 

Вскорости дрема опутала всех спутников.

Козенца

Дирижабль – один из самых грандиозных и романтических видов транспорта, но сейчас для Чарли это был всего лишь управляемый аэростат. Он не получил и минуты свободного времени, перед тем как погрузнуть в череду обязанностей. А потом была смена и долгая ночь, когда он вновь заставлял себя заснуть. Сон приволокла усталость, а сами сны пришли вместе с его тоской по Зоуи. Но у Чарли сейчас не было повода отчаиваться, поэтому его присущий оптимизм превращал тоску в красивые и яркие воспоминания их встреч.

Дальнейшее утро - было утром их прибытия, и Чарли с небывалым энтузиазмом и улыбкой преступил к последним работам на борту этого воздушного корабля. Плохо это или хорошо, но за это время в городе он приобрел много знакомых, если не сказать друзей. Так бывает в далеких путешествиях, что первый встречный может стать тебе ближе многих давешних знакомых, и оказаться тем самым звеном, которое вскоре понадобится для удачи. Он с радостью вел беседы с остальными работниками его круга на данный момент, но не упустил возможности влезть и в другие дела и обсудить с капитаном дирижабля многие технические моменты. Что ему были непонятны, точнее еще незнакомы.

Даже представить себе не мог, что покидать «Звезду» и прощаться с его командой будет немного тоскливо, но впереди его звало то, что заставляло забывать об этих моментах коротких встреч.Чарли вспомнил этот провинциальный городок, не смотря на такую разницу во времени.

- Недалеко от побережья Тирренского моря, 35 км от Паолы.

Во времени Чарли – Козенца один из самых значительных и культурных центров Калабрии. Он только сейчас стал по-настоящему осознавать все происходящее, тогда, когда понял, что стоит сейчас на том де месте, что стоял несколько лет назад, только в данный момент нельзя заметить ни автострад, ни других признаков технического прогресса.Он отмахнул от себя мешающие мысли и быстрым шагом отправился к дилижансу, к которому его обещали привести.Не составило и труда найти место для Чарли, благодаря его новым знакомым со «Звезды Севера».

Дорога была ухабистой, но не настолько предсказуемой, насколько могла быть, но парень все еще не брался загадывать на перед и совсем не знал, что его ожидает дальше и как повернется фортуна в следующую минуту.